Зеленая вода речного протока несла им навстречу что-то похожее на бревно. Теперь уже можно было разглядеть кайму желтоватой пены по бокам. Оно почти не выдавалось над водой — темное маленькое пятно в сияющих под рассветными лучами вольных просторах Уэйкенго. Теряя обрывки пены, оно подрагивало и кружилось, словно его подталкивали и клевали рыбы.
Африканец у руля моторной лодки, не спросив у старика позволения, повернул румпель, и лодка пошла наперерез. Они подплыли совсем близко и увидели тело, обращенное лицом вниз. Старик неодобрительно кашлянул.
— Не надо, — сказал он.
Но африканец уже поднял багор; рывком он подтянул тело, и оно глухо стукнулось о борт лодки. Клочья желтоватой пены поплыли дальше по течению.
Старик заметил, как нахмурился африканец; его плоские губы приоткрылись в болезненной гримасе, обнажив выщербленные темные зубы. Поборов ужас, африканец наклонился через борт и перевернул тело на спину.
Старик резко подался вперед. Еще можно было распознать труп женщины.
— Раны есть? — Старик уже не смотрел ни на африканца, ни на труп, он пристально вглядывался в зеленеющий на дальнем берегу стройный молодой перелесок. Над перелеском кое-где одиноко торчали старые деревья, искалеченные, жалкие в фантастическом уродстве своих полусгнивших стволов, а дальше, у самого горизонта, виднелись невысокие холмы вдоль границы французских владений.
Эти холмы, прятавшиеся в лиловых тенях на горизонте, постоянно грозили коварными неожиданностями. Со времени войны французы как будто утратили власть над своими туземцами; оттуда, с той территории, открылся широкий путь для всяких смут. Старик перевел взгляд на Уэйкенго, надежную реку Дельмины, и повторил свой вопрос:
— Раны есть?
Он взглянул на Джеймса; уже не впервые ловил он себя на желании узнать, что думает и чего не думает Джеймс о последних событиях. Он, конечно, не боялся, он вообще никогда не боялся; это был не страх, а любопытство. Но мысли Джеймса задевали его любопытство сильнее, чем следовало, это было какое-то новое, беспокойное чувство, и он разозлился на самого себя. Не хватало еще, чтобы он стал спрашивать Джеймса, что тот думает. Впрочем, Джеймс может и не понять вопроса, а если поймет, все равно не ответит. Эти люди просто молчат, когда их спрашивают. В этом легко убедиться и, не прожив тридцать лет на берегах Уэйкенго.
Пока Джеймс оглядывал труп, старик снова пытался представить себе, о чем он может сейчас думать. И, как всегда, его наблюдения ни к чему не привели. Глубокие морщины, прорезавшие выпуклый лоб африканца, могли означать многое или ничего; скорее всего они ничего не означали. Эти люди никогда о себе не думают. Они никак не станут взрослыми. Их можно полюбить по-отечески, как детей.